Короткие рассказы

Что может быть чудесней весеннего пробуждения природы после долгой русской зимы! Конечно же, разлив! Век назад слово разлив звучало необычно и веселяще – «розлив». Половодье было излюбленным сюжетом издателей открыток начала ХХ века. В нашем городе виды половодья особенно любил парикмахер и издатель открыток Михаил Васильевич Петров. (Рис. 1, Рис. 2-2а)

Самыми ранними, можно считать  три открытки с видами Владимира, выпущенные в 1900 году купцом 2-й гильдии Николаем Александровичем Парковым. Отмечу, что его старший брат Владимир Александрович в 1893-98 годы, издал настольную книгу владимирских краеведов «Историко-статистическое описание церквей и приходов Владимирской епархии». В следующем году Н.А. Парков выпустил еще восемь открыток без указания издателя. В 1902 году ведущим по изданию владимирских видовых открыток стал Михаил Васильевич Петров, владимирский мещанин и потомственный парикмахер, получивший 20 декабря 1900 года от Владимирской городской Управы свидетельство на открытие «парфюмерно-галантерейного парикмахерского магазина на Большой Московской улице в доме Лазарева» [1]. Он продержался до 1915 года, чуть уступив первенство по количеству видовых открыток Владимира профессиональному фотографу В.В. Иодко, который выпустил их более 150, при этом иногда повторяя ранние сюжеты. Три из них посвящены разливу Клязьмы. Но они не столь привлекательны, как петровские.

М.В. Петров первым из владимирских издателей вышел за пределы губернского города, издав ещё открытки с видами села Боголюбово и города Суздаля. Более того, его открытки были самыми оригинальными, поскольку  имели вид панорам с едиными сюжетами, буклетов с отрывными открытками, «бабочек», «ласточек» с специально приклеенными альбомчиками, раскладными почтовыми отправлениями и даже «почтальона». Но самым ценным были их оригинальные сюжеты [2].

Не лишним будет заметить, что Михаил Васильевич Петров был не только парикмахером. До получения издательского разрешения он подрабатывал сидельцем в книжной лавке железнодорожной станции Владимир. С разрешения Владимирского губернатора от 11 января 1882 года эта лавка «для торговли периодическими книгами, газетами и журналами» принадлежала Алексею Сергеевичу Суворину (1834–1912), знаменитому журналисту, публицисту, издателю, владельцу крупных книжных магазинов и арендатору привокзальных киосков-лавочек. С 1911 года во Владимире был еще и книжный магазин А.С. Суворина «Новое Время» [3].

Свое вхождение в открыточный бизнес парикмахер Петров начал с выпуска в 1902 году 12-ти открыток с видами Владимира. Среди них была изумительная и редкая вещь, можно сказать шедевр филокартии, – открытка с видом на петровское заведение (ул. Московская, д. 27). На центральной вывеске – «ПАРИКМАХЕРЪ М.В. ПЕТРОВЪ», чуть ниже тоже по-французски «COIFFEUR». (Рис. 3-3а 1902 ув). На крылечке заведения двое. Один, что постарше, стоит на ступеньке, возвышаясь над всеми. Возможно ли, что это владелец заведения Михаил Васильевич Петров, которому было около сорока лет? Парикмахерская занимала правую часть помещения. В левой половине размещалась парфюмерная лавка в два окна с изящными убирающимися белыми навесами и занавесками с бахромой от солнца. Здесь и продавались открытки.

Отвлечемся и обратим свой взор на рекламу по обеим сторонам главной вывески:  «Парикмахерская существуеть съ 1825 года»! Судя по времени создания заведения, версия владимирского краеведа Михаила Васильевича Косаткина (1892–1980), упомянутая в воспоминаниях «Мои ученические годы во Владимире», о том, что едва ли не старейшая парикмахерская в городе принадлежала Анфимову, становится спорной. Анфимовское заведение хорошо просматривается за деревянным киоском с восмискатной крышей на открытке Петрова с ошибочным названием «Суздаль, Владим. губ. – Городская Дума» (Рис 4). Но было ли оно создано ранее петровского? Весьма интересный вопрос для исследования. Кстати, парикмахерские Петрова и Анфимова начинали Малые торговые ряды от Соборной площади, практически глядя окнами друг на друга! Остается только позавидовать уверенности и целеустремленности М.В. Петрова, не боявшегося конкурента по парикмахерскому ремеслу, что находился на противоположной стороне улицы. И если бы только его одного. Другой конкурент, но по издательской части, мещанин из Белгорода Василии Тимофеевич Шеповалов,  располагался на другом конце Малых рядов, через три лавки от Петрова на углу Царицынской перед гостиницей «Клязьма» (ул. Гагарина). А ведь он был третьим «открыточным китом» нашего города. Петров, Иодко и Шеповалов в общей сложности издали три четверти всех видовых дореволюционных открыток!

Найти открытку начала ХХ века не просто. Узнать что-либо про издателя весьма сложно. А вот отыскать его портрет для краеведа – редкостная удача! Это знает каждый исследователь. Михаил Васильевич не единожды помещал на открытках свою парикмахерскую с галантерейным магазином, а я не раз приглядывался к запечатленным на открытках человеческим фигуркам. На одной из открыток под вывеской «Парикмахеръ» даже виден цирюльник в белом одеянии (Рис. 5). Увы, лица не разглядеть! Тогда я не предполагал, что поставленные фотографом для оживления пейзажа люди, или как в графике и живописи «стаффажные фигурки», могут быть весьма интересны! Это не просто полицейские или военные, дети или гимназисты, дамы и господа. Это часто знакомые фотографа и даже сам фотограф. Знаменитый нижегородец Максим Петрович Дмитриев иногда появляется на своих фотографиях. А что? Скромная фигурка автора фотографии на фоне какого-либо здания, пейзажа или события оживляла снимок и потомкам не мешала.

Так кто же изображен на крылечке парикмахерской Петрова?

В конце 2015 года мне несказанно повезло. Как говорят коллекционеры, «всплыла» еще одна открытка-панорама М.В. Петрова (Рис 6 пр, 6 лев). Я и не предполагал, что в своей Энциклопедии открыток опубликовал только правую часть сюжета. Появление этой редкой открытки навело на мысль еще раз внимательно просмотреть все открытки издателя. Результаты удивили и порадовали!

Во-первых, по приметному белому картузу вольготно позирующий мужчина среднего возраста в лодке на левой части панорамы «Разлив реки Клязьмы. Губ. Г. Владимир», показался мне знакомым. Оказалось, что этот же человеком изображен еще на одной открытке этой уникальной серии (Рис 7 1915) и у него в левой руке нечто квадратное. Не исключено, что это фотопластины для съемок или короб для камеры, висящий у него на плече! Открытка, от слова «открытие». Фотографы часто дают подсказки. Вот только надо быть внимательным, чтобы их разглядеть? На нашей открытке справа маленький мальчик. Жарко на солнышке. А так хочется освободиться от надоевшей белой курточки, держа ее на одном плече. Петров пять раз повторил этот сюжет в различных сериях открыток с 1902 по 1912 год. Видимо, открытка приглянулась покупателям!

Во-вторых, этот же персонаж фигурирует на многовидовых открытках 1907 года. К тому же, автором этих фотографий был сам издатель, о чем свидетельствуют инициалы «П.М.» (Петров Михаил) в левых углах открыток (Рис 8-8а). На одной из них он стоит у «Приюта слепых детей», а на другой у «Сретенской церкви в Солдатской слободе» в окружении многочисленных зевак. При этом, позы мужчины  в белом картузе почти не меняются. Надо заметить, что начало нашего века и века ХХ чем-то схожи, поскольку «Каждый сам себе фотограф». За столетие изменились только методы фотографирования. А желание запечатлеть событие даже увеличилось по причине доступности.

И в третьих, при увеличении изображений оказалось, что человек в лодке как две капли воды похож на человека с открытки «Г. Владимир» с рекламой «Парикмахеръ М.В. Петровъ» (Рис. 6а). Следовательно, можно с уверенностью сказать, что перед нами парикмахер и знаменитый издатель открыток Михаил Васильевич Петров из «Г.г. Владимира»!

И еще одно важное дополнение в подтверждение моих слов. На одной из моих любимых открыток издателя Михаила Васильевича Петрова отображена группа людей перед зданием Дворянского собрания. Очень колоритная живая картина. На ней запоминающийся ямщик на кибитке с пегой лошадкой, только что привезший батюшку, солдат в армейской фуражке с малым ребенком, по обе стороны от которого фигуры мужчин, и чуть поодаль неуклюжий рослый гимназист (Рис 9-9 ув 1907). Однако, не без причины чуть впереди всех крупная фигура мужчины в темном пальто и зимней каракулевой шапке. Это все тот же издатель и парикмахер Петров. Что поделать, любил Михаил Васильевич позировать. Чем и помог разгадать одну из загадок нашего удивительного города.

Конечно, кто-то может усомниться и посетовать, что мои выводы гипотетичны. И будет прав самую малость. Но если вам встретится владимирская фотография начала 1900-х годов мужчины с весьма распространенной фамилией Петров, не сочтите за труд сравнить ее с его изображениями на представленных мною открытках. Возможно, благодаря именно вам эта гипотеза станет неоспоримым фактом.

Вот и весь рассказ. Будьте внимательны, приглядывайтесь к старинным гравюрам, фотографиям и открыткам. Запоминайте и анализируйте, чтобы когда-нибудь увидеть то, что другим не дано было. К удаче надо быть готовым, она, бесшумная и невидимая, всегда рядом!

Литература:

1. ГАВО ф. 14 оп. 3, 4, 6 Канцелярия Владимирского губернатора. О доставлении сведений о фотографах, типолитографиях, книжных магазинах, лавках, библиотек для чтения и других заведениях. Отчеты уездных полицейских управлений за 1880–1917 гг.

2. Машковцев В.П. Любезный сердцу хрупкий мир. Суздаль и Гаврилов Посад на старой открытке и фотографии. Владимир, 2015 г.

3. Машковцев В.П. Энциклопедия открыток с видами городов и населенных пунктов Владимирской губернии до 1918 года. Владимир, 2011 г.

Февраль 2017

Меня всегда волновала, возможно, мнимая закономерность событий, с течением времени превращающихся в крепко сплетённый сюжет личных проживаемых мгновений, дней и лет. Что связывает, казалось бы, противоречащие друг другу частички прожитого в громогласности и молчании, на скорости и в блаженном покое, в желанной или необходимой борьбе до предела сил и при перехваченном дыхании от свалившегося счастья? Того не всегда дано понять даже на седьмом десятке лет, когда уже хочется разумного объяснения.

…Кто из мальчишек конца 1950-х не собирал марки? Дело занимательное, интересное и полезное. Уже к пятому классу я знал все страны мира и флаги государств, мог с полувзгляда определить, какой стране принадлежит маленький кусочек бумаги с зубчиками. И не было счастливее меня, когда удавалось найти марку с надпечаткой. Эта детская страсть совпала с удивительными событиями 1957-го. Весь мир был взбудоражен запуском советского искусственного спутника. И малые дети, и взрослые в небольшом посёлке на берегу Индигирки с шумом выскакивали на мороз, чтобы в указанное время увидеть, как маленькая светящаяся точка движется по бескрайнему и такому низкому ночному звёздному небу, которое, в отличие от жителей больших городов, было нам не в диковинку. Ликование и волнение от ожившего неба и незабываемое чувство причастности к великим событиям охватывало нас! Разве такое забудешь? А как мы с братом радовались известию о полёте первого космонавта! К нам прибежал знакомый мальчишка, и мы, бросив бесконечное занятие под названием «пилка дров», перебивали друг друга, прыгали и горланили, подбрасывали шапки в апрельский тридцатиградусный колымский морозец, стараясь добросить их до появившегося солнышка. И ещё долго с нетерпением ждали газеты, чтобы узнать, как же он выглядит? Каков он, Юрий Гагарин?! Разве можно было после этого собирать что-либо, кроме марок про космос?

В тот же многозначительный для меня год вышла почтовая марка с весьма необычным для советского времени изображением великого русского художника Андрея Рублёва (ок. 1360 – ок. 1428). И прошла бы она мимо меня, юного филателиста, очередной маркой с изображением сидячего белобородого «доброго человека» с несоизмеримо большой кистью, если бы не удивительный факт. Оказалось, что изображение на ней вдвое больше существующей в старинной книге миниатюры с Андреем Рублёвым!

С тех пор я и стал приглядываться к изображениям святых. Сюжеты мне были непонятны, книг на эту тему я дождался только ко второй половине жизни и уже не проходил мимо экспонатов древнерусской живописи.

Школьные годы, казалось, тянулись медленно, но пролетели мгновенно. К выпускным экзаменам я уже кое-что знал о работах гения иконописи и был поражён найденными в Звенигороде фрагментами фресок. Но более всего возможности ездить туда по выходным и помогать реставраторам. Доступность такой помощи меня потрясала. Неужели такое где-то бывает? А ещё со школьных лет я храню журнал «Советский экран», в котором с интересом прочитал о съёмках фильма «Андрей Рублёв» режиссёром Андреем Тарковским. Только десять лет спустя я смог увидеть «Страсти по Андрею».

Покидал Колымский край я уже юношей, для которого великий иконописец Андрей Рублёв был осязаем и, казалось, доступен. С тех пор он всегда рядом. И жизнь моя – это почти постоянные встречи с его работами. Он мой добрый дух, невидимый друг. Был ли преподобный моим заступником, хранил ли меня? Вероятно, я вспоминаю его работы в минуты радости и печали. Помню их цвет. Разве можно когда-нибудь забыть небесный голубец «Троицы» и белый престол, плотный, как глазурь? Или окаменелость с тёмными прожилками кракелюр?

Однако, первое знакомство с творениями Рублёва в Русском музее Ленинграда меня обескуражило и огорчило. Я стоял растерянный перед двумя гигантскими иконами апостолов Петра и Павла. Не верилось, что это работы знаменитого живописца. Зная их по редким фрагментарным изображениям в книгах или журналах, я мечтал увидеть многоцветное пиршество, яркость «Троицы», роскошь и великолепие загадочных для меня названий темперы: охры и санкири, голубца и лазори, киновари и багора, белил и зелени, рефти и дичи. Но передо мной были просвечивающие образы, заполненные невесть откуда взявшимися геометрическими вставками контрастирующих оттенков и чуть заметной цветовой поволокой, как сквозь папиросную бумагу. У меня было ощущение, что я не могу навести резкость своими тогда еще такими зоркими глазами. Чувство потери казалось катастрофическим.

Уже никогда не будет точного ответа на вопрос: сколько икон осталось нам в наследство от великого иконописца, которого считают основоположником русской живописи? Утверждают, что не более тридцати. Установить принадлежность некоторых работ его кисти невозможно, поскольку над иконами и росписями храмов работали артелями. К таковым относится ещё одна хранящаяся в Русском музее икона «Сретение» из праздничного ряда всё того же «Васильевского иконостаса». Приглядимся к упомянутому сюжету встречи родителей с божественным младенцем и старцем Симеоном. «Плавные линии рисунка, лёгкость цвета и мягкость полутонов» – всё, по мнению искусствоведов, говорит о причастности Рублёва и к этой иконе. Меня лично поражает лик Иосифа. Пройдёт немного времени, и я увижу нечто подобное во Владимире, городе, в котором живу уже более сорока лет.

Пока же я имел счастье раз в полгода ездить из Питера в Москву. Одна из таких поездок в Троице-Сергиеву лавру упомянута в моей книге «Слобода в ста лицах». Мне с супругой посчастливилось побывать в сокровищнице тогда еще Загорского музея-заповедника и воочию увидеть оклад рублёвской «Троицы». С той поры я при первой же возможности посещаю Третьяковку, чтобы обязательно посмотреть это чудо и, конечно, икону Владимирской Богоматери. Там же много раз я простаивал перед иконами Андрея Рублёва, потрясённый невосполнимыми утратами шедевров. Как получилось, что время оставило нам только полупрозрачный лик «Спаса в силах» и «Апостола Иоанна Богослова», уничтожило фон Богоматери и крылья Архангела Михаила? Невозможно представить силу воздействия этих икон в первозданном виде! Они давали возможность людям не только верить в чудеса, но и творить их!

В 1974 году, во время армейского отпуска, мне впервые довелось побывать во Владимире. Сразу же после визита в военкомат я посетил музей. Неожиданно для себя оказался перед чудесным образом Богоматери и с изумлением прочитал, что это творение Андрея Рублёва. Я даже не предполагал, что такая работа существует. Всякий день – праздник, если мне удаётся его видеть. Прежде всего образ потряс нетронутостью и полнотой живописи. Только Всевышний мог оградить его от неверного вмешательства.

У читателя не должно складываться впечатление, что вся моя жизнь была посвящена изучению жизни и творчества древнего иконописца. Я учился, служил в армии, создавал семью, защищал диссертацию, писал книги. Жизнь чередовалась светлыми, счастливыми и очень тёмными периодами. Выделив в этом повествовании относящиеся к Рублёву события, понимаешь, что они составляют долгий и непрерывный, воедино связанный путь. Очевидно, это и есть промысел Божий?

Продолжительной и, я сказал бы, непростой для меня была попытка знакомства с фресками Рублёва в Успенском соборе Владимира, некогда главном соборе Руси. Но самым неожиданным было закрытие древней, построенной ещё Андреем Боголюбским, центральной части собора с фресками Андрея Рублёва на реставрацию через неделю после моей первой попытки что-либо посмотреть! Реставрация продолжалась более десяти лет. А мне ничего другого не оставалось, как изучать живопись Андрея Рублёва по книгам. В те времена я ещё не был счастливчиком, знакомым с реставратором Александром Петровичем Некрасовым. Этот добрейший и мудрый человек позволял мне посещать его место работы в реставрационных мастерских. Счастливейшие встречи!

Заложенный Андреем Боголюбским в апреле 1158 года Успенский собор во Владимире был завершён в 1161 году и впервые расписан. В 1185 – 1189 годах князь Всеволод III Большое Гнездо расширил собор, окружив «андреевский» храм галереями и увеличив апсиды. Роспись была заменена, но вновь большей частью утрачена при захвате города войсками Батыя в 1238 году и сожжении храма вместе с княжеской семьёй. По мнению искусствоведа, реставратора и автора удивительной книги «Белокаменное зодчество» Александра Игнатьевича Скворцова, за всю историю существования роспись храма возобновляли семь раз.

В 1408 году повелением великого князя владимирского и московского Василия Дмитриевича «мастеру Данило (Черному) иконнику, да Андрею Рублеву» надлежало вновь расписать владимирский собор Успения Богородицы. Было принято решение сохранить остатки древней живописи и общую картину росписи. В большей степени обновление затронуло западную часть храма времени Андрея Боголюбского, где по традиции изображались сцены Страшного суда. Время работы живописцев совпало с эпидемией чумы.

Моё знакомство с фресками продолжилось по книгам с фрагментарными снимками «Страшного суда». Я мысленно оказывался в соборе и не видел в них ничего страшного. В других знаменитых храмах тот же сюжет с чудовищами неведомыми, огнём, сонмом грешников, нечистой силой и прочей атрибутикой был узнаваем. Конечно, трубящие ангелы вызывали тревогу, но не пугали, не приводили в ужас. Господь Вседержитель в окружении херувимов, указывая поднятой рукой путь праведникам и прижимая к земле грешников, не делил пространство собора на рай и ад, но восседал с апостолами судьёй, перед которым каждый из нас в конце земного пути предстанет. Неисчислимые ряды ангелов будут нас, неразумных, вразумлять и защищать.

Много лет спустя при посещении собора в удивлении и растерянности казалось, что эти плохо освещённые лики мне чудесным образом знакомы. Это портреты моих дедов и прадедов, большеголовых, лобастых, с седыми бородами и большими проплешинами, в которых не бывало и тысячной доли спокойствия, теплоты и веры, какие исходят от фресок гения. Но они до сих пор со мной на снимках, в картузах, закрывающих заплешины и большие лбы, с глубоким пристально-вопросительным взглядом: «как ты, внуче?»

Как получилось, что много веков назад у иконописца сложились эти удивительные образы? Почему сходство изображения святых на фресках и упомянутой иконе «Сретение», что в Русском музее, не стало аргументом в пользу принадлежности иконы кисти Андрея Рублёва? Всё это бесконечно меня волнует. Но ответа нет, и остается только сожалеть, что в соборе из рублёвских росписей сохранились лишь изображения «Страшного суда» и фрагменты в алтарной части. Да ещё в Русском музее и Третьяковке можно видеть иконы гигантского трехъярусного иконостаса. Ученые датируют их тем же 1408 годом. Высота икон главного деисусного чина составляет 3,14 метра!

Андрей Рублёв был по духу учеником преподобного Сергия Радонежского (1314(22) – 1392), получив при канонизации имя «преподобный Андрей Радонежский, иконописец, прозванием Рублев, многие святые иконы написал, все чудотворные». Во времена своего иночества он мог видеть игумена Земли Русской, впечатлиться незабываемой встречей, в последующем внося в образы на иконах его черты. Может, на Спаса из Звенигорода, от которого лишь лик остался, он и был похож?

Увидеть Саввино-Сторожевский монастырь и Успенский собор на Городке в Звенигороде мне удалось в конце 1990-х годов. Шесть веков назад здесь творил Андрей Рублёв. На стенах внутри Успенского собора сохранились фрагменты его фресок, а быть может, и Даниила Чёрного. Три иконы «Звенигородского чина», найденные в 1918 году в дровяном сарае, признаны самыми ранними произведениями Рублёва. Их всегда можно увидеть в Третьяковской галерее.

В 1420-х годах Даниил Чёрный и Андрей Рублев вновь работали вместе в Троицком соборе Троице-Сергиева монастыря. Их монументальная живопись не сохранилась, но уцелели иконы, и среди них «Троица» 1425 – 1427 годов. В последний по ряду источников год жизни, 1428-й, Рублёв расписывал Спасский собор Андроникова монастыря, сохранились фрагменты орнаментов. Вскоре после завершения этой работы 17 октября он умер, возможно, от чумы (моровой язвы), которую смог пережить при росписи Успенского собора во Владимире.

Существуют письменные документы о месте захоронения великого русского живописца «у старой колокольни». Россия периодически полнится слухами о раскопках и обнаружении его останков на многометровой глубине. Однако убедительных фактов недостаточно. А пока меня не оставляет испытанное в детстве удивление, когда узнал в 1960 году о выставке к 600-летнему юбилею иконописца и вдруг увидел на марке художника-монаха. Это были отблески культурных событий хрущёвской «оттепели». Но уже через несколько лет они сменились ухудшением жизни и новыми репрессиями против православия. Вновь стали закрываться и разрушаться храмы. Мне не пришлось быть свидетелем того и другого, но я отлично помню очереди за хлебом в нашем небольшом посёлке. Помнится, как в один из воскресных дней, протискиваясь между взрослыми в забитом людьми магазине, мне даже удалось дважды купить тёплый хрустящий батон. Его продавали только по воскресеньям по одному в руки.

Канонизация преподобного Андрея Рублёва произошла 6 июня 1988-го, в год тысячелетия Крещения Руси. То, что прославление монаха в лике святых полагается за «аскетический подвиг и творчество иконописания», огласил на Поместном Соборе член Священного Синода митрополит Ювеналий.

Желание отправиться в село Васильевское близ Шуи появилось после знакомства с историей древнего иконостаса Владимирского Успенского собора, которая повествует, что в 1767 году, возвращаясь из Казани в Петербург, побывала во Владимире Екатерина II. Императрица была поражена ветхостью внутреннего убранства древнего храма и незамедлительно выделила немалую сумму на реставрацию. А почерневшие иконы начала XV века были отправлены в хранилище, не соответствующий моде иконостас разобран и заменён золочёным с барочной пышностью. Но, слава Богу, уже на следующий год начались переговоры о покупке центральной части древнего иконостаса с 29 иконами и боковыми алтарными дверями жителями торгового села Васильевского. В 1774-м иконостас из Владимира был установлен в сельском Троицком соборе. Так появился знаменитый на весь мир «Васильевский чин»!

Российские государи относились к Владимирской губернии с первой столицей Руси весьма своеобразно. Началось всё с перенесения иконы Владимирской Божией Матери в Москву. Иван Грозный отправлял в почётную ссылку в Суздаль своих жён. Петр I, следуя его примеру, сослал туда же сестру Софью и супругу Евдокию Лопухину. В 1723 году император приказал перенести святые мощи Александра Невского из владимирского Рождественского монастыря в Петербург. Невольный удар по престижу города нанесла Екатерина Великая, лишив город древнерусского сокровища – икон преподобного Андрея Рублёва.

Следующим разрушительным ударом по городу стало посещение Владимира Николаем I. Как и его бабушка, он возвращался в 1834 году из Казани. В результате монаршего распоряжения исчезли древние галереи и башни при Дмитриевском соборе. А вот после посещения нашего города его отцом императором Павлом I с сыновьями Александром и Константином в 1798 году появился во Владимире «белый корпус» первой губернской больницы (ул. Большой Нижегородской, 65а). Здание мало известно владимирским жителям. Смею заверить, что оно прекрасно!

Село Васильевское, что в 19 верстах от Шуи, вблизи Аракчеевского тракта Кострома – Парское – Нижний Новгород, известно с 1554 года. Первоначально как Матнинский Стан, по имени реки Матня, берущей начало из небольшого пруда перед храмовым комплексом на юге села. Местные жители уверены, что позднее село Васильевское получило свое название от отчества Ивана Грозного, так как в период между войнами и отправкой очередной «нелюбой» супруги в Суздаль царь женился вновь и приезжал на охоту к шуйским князьям. Центром села является пятиглавый Троицкий собор. Вероятно, храм начали строить в 1768 году, изначально предполагая установить в нем иконостас Владимирского Успенского собора. Здесь, а также в зимнем Никольском храме и были размещены 29 владимирских икон.

На беду или нет, но после реставрационных работ в Успенском соборе Московского Кремля в Васильевское был приглашён художник-реставратор, собиратель картин и древностей Николай Иванович Подключников (1813 – 1877), автор известной в свое время картины «Перспектива кабинета графа Зубова», хранящейся в галерее Владимиро-Суздальского музея-заповедника.

Николай Иванович родился в Останкино, в семье крепостных иконописцев графа Дмитрия Николаевича Шереметева (1803 – 1871), внука первого владельца Васильевского из Шереметевых, сына крепостной актрисы Прасковьи Жемчуговой. В 1839 году Н.И. Подключников был отпущен на волю и получил звание свободного художника, а миру стал известен как реставратор, заложивший основы научной реставрации иконописи.

После посещения села Васильевское и осмотра икон Подключниковым в 1852 году, Дмитрий Николаевич Шереметев, благодетель и владелец 150 тысяч душ, выделил 500 рублей на реставрацию икон «Васильевского чина». Историки живописи утверждают: Подключников был первым, кто предположил, что иконы принадлежат кисти Андрея Рублёва или его сподвижников. В 1856 году в письме к историку и писателю А.Н. Муравьеву (1806 – 1874), жившему у графа Шереметева в Останкино, он сообщал, что с икон святителей «снято мною по два и по три слоя разноцветных одежд, в толщину медной копейки, на которых были узоры как бы штофной материи, красной и зеленой». Этот факт поражал, поскольку толщина копейки того года более 2 мм! Согласно данным биографического словаря А.А. Половцева, в 1864 году на прошение художника Н.И. Подключникова о выдаче свидетельства на право реставрации церковной живописи Академия художеств ответила отказом по причине того, что академия «свидетельств реставраторам не выдает, потому что, по представленным работам, она не может брать ответственности за хорошее исполнение реставрации вообще»… Сейчас мы воочию можем видеть результаты реставрации Подключникова в Русском музее и Третьяковской галерее. Но что поделаешь? Судьбу икон не переиначить.

Удивляет, что в известном «Описании церквей и приходов Владимирской епархии» нет ни слова об истории иконостаса, привезённого из Владимирского Успенского собора в село Васильевское! Возможно, местные священнослужители в те времена не ведали об этом факте или не захотели открывать секреты, были прозорливы и предчувствовали, что настанут дьявольские дни и по таким вот описаниям будут изымать «народные сокровища» для общего блага? И в этом оказались правы.

В 1918 – 1919 годах художник-реставратор Игорь Эммануилович Грабарь (1871 – 1960) посетил Васильевское и увёз одну из прекрасных икон – «Вознесение» – в Москву. Дальнейшие исследования подтвердили её принадлежность кисти Андрея Рублёва. Этот факт решил судьбу остальных икон «Васильевского чина». Согласно найденному краеведом Иваном Васильевичем Шлепиным (1907 – 1987) «протоколу № 14 заседания Секретариата ВЦИК от 14 мая 1923 года, слушали: о возвращении древних икон работы Рублёва из села Васильевское Шуйского уезда. Постановили: предложить Шуйскому уисполкому изъять из церкви села Васильевское 26 икон», доставку на станцию Шуя и последующую отправку в Москву поручили местным жителям. Но ведь васильевцы купили в Успенском соборе 29 икон! Одну, как утверждают местные жители, «подаренное «Вознесение», Грабарь увез для исследований. Две бесследно исчезнувшие иконы ещё перед войной искал краевед Шлепин. Я знавал людей, которые до сих пор не теряют надежды отыскать эти иконы, поскольку верят, что местные жители оставили их в тайных подвалах Васильевского кремля под покровом Всевышнего. А тайных мест в селе достаточно, как и каменных зданий с подвалами.

А коллекция моих «космических» марок хранится во Владимиро-Суздальском музее-заповеднике, и порой мне разрешают её посмотреть. В трудный момент она спасла семью от бытовых сложностей, а еще научила искать и находить, читать и рассуждать. Вероятно, от неё остались полёты во сне, с тех детских «космических» лет. А преподобный Андрей Радонежский из фильма «Страсти по Андрею» заворожил своим вынужденным молчанием. И у меня появилась такая потребность. Вот и подумаешь, так ли всё случайно в нашей жизни?

Дек. 2023

Мои летние субботние поездки по деревням и сёлам между городами Ковров и Шуя были своеобразными уроками вождения. С пяти часов утра дорога через Камешково была свободна, а далее, от протяжённого посёлка Ручей (за пару километров до въезда в западную, старую часть Коврова), и вовсе была пуста в любое время суток. А мне на старенькой «четвёрке», доставшейся по наследству в фирме (не выбрасывать же!), только этого и надо было. Правду сказать, всякий раз перед поездкой приходилось проверять автомобиль, чтобы где-нибудь в глуши окончательно не застрять. Но и это, по причине любопытства и восхищения от увиденного, не было каким-нибудь препятствием. А ситуации бывали непростыми, уже в первой поездке в Нижний Ландех случились все мыслимые и немыслимые происшествия, и в последующем они повторялись в различных вариациях. Я, имея в своём арсенале лебёдку, ножовку и топор, не был бессилен и в меньшей степени полагался на удачу. К тому же мне несказанно везло.
Раннее субботнее утро второй половины августа 2000 года выдалось тихим, тёплым и безоблачным. Правда, пришлось заменить в машине некоторые неведомые мне детали, не позволяющие переключать скорости, с чем мой институтский коллега Александр Сергеев, знаток автомобилей, провозился до позднего вечера. Всё это время путешествие было под вопросом, но, слава Богу, обошлось. Впереди меня и спутников ожидали 12 часов дороги.

Следует вспомнить, что севернее Коврова, на левобережье Клязьмы, некогда располагался древний город Стародуб, основанный Юрием Долгоруким (с начала XVII века это возродившийся Кляземский Городок, ныне село Клязьминский Городок). В Стародубе нынешнем побывать надо обязательно, такой древний городок редок даже в наших краях.

В стародавние времена через Клязьму переправлялись в излучине на севере от Коврова по дороге во Всегодичи Большие и Малые. Полвека назад в десяти верстах от города, в рабочем посёлке Глебово ходил паром. Даже сейчас дорога к переправе справная, да на другой берег не перескочишь. Но поскольку по правобережью создали зону отдыха, и по этой красоте можно с комфортом проехать до Гороховца, так и не переправившись через Клязьму, то мы свернули в упомянутом уже Ручье, не доезжая чуть-чуть Коврова. Через многочисленные русла Уводи проложен мост, и добротное шоссе мимо упомянутых сёл Большие и Малые Всегодичи с храмами XVII века позволит комфортно путешествовать. Непременно побывайте! Незабываемая красота!

Прежняя дорога в Южу начиналась от Всегодич и шла на северо-восток через Ильино, Набережное и Шапкино с переправой через реку Шижегду, до Лучково. Далее через Холуй, Южу до Нижнего Ландеха вела грунтовая дорога в неизменных веками направлениях и в хорошую погоду была вполне проезжей, но даже сегодня в пути скучать не приходится.

Должен обратить внимание, что после не раз упомянутых Всегодич, дорога первое время идёт на возвышении вдоль левого берега реки. Вам не следует двигаться резво, лучше любоваться уникальными «итальянскими» пейзажами с видом на Клязьминский заказник, пока дорога не окажется в густом лесу. Здесь надо быть внимательным, чтобы после небольшой деревеньки Дубровка (оказывается таковая есть не только в фильме «Бриллиантовая рука») не пропустить в низине перед маленькой речушкой со вкусным названием Колбаска незаметный правый поворот на Холуй.

Во времена моего путешествия первым непреодолимым препятствием по пути в это сказочное село мог стать мост через Шижегду в нескольких километрах от шоссе. Существовало три возможных варианта. Поехать через речку по мосту, переехать её по мелководью или развернуться и продолжить путешествие через Шую и Палех. В тот памятный августовский день невысокий мост был открыт «частично»: по одной из сторон проложена сомнительная дорожка из подсобных материалов. Потом оказалось, что это было первое и не самое сложное препятствие дня. Под одобрительные возгласы друзей я перегнал по неровному настилу свою «ласточку» на другой берег.

По обе стороны песчаной дороги, пролегающей в пяти километрах севернее низкого озёрного левобережья Клязьмы, издревле расположены «именные» болота: Панино, Михеево, Павловское, Раменское, Борок и даже загадочное Пандис. Кажущаяся болотная глухомань густо заселена, деревни и сёла встречаются через каждые 3–4км. Неплодородная песчаная почва, на которой рос добрый лес между торфяниками, давала вполне приличную основу для жизни и защиту. Люди жили вдоль Клязьмы, Луха и Тезы ещё пять — семь тысяч лет назад, в эпоху неолита, занимаясь охотой и рыболовством. К восьмому веку по берегам рек стали расселяться финно-угорские племена.

Дорога, по которой приходилось проезжать, – не магистраль, конечно, но, лавируя между ямами и лужами, продвигаться можно, важно только знать путь. С этим оказывалось сложнее, поскольку карты в те времена были «никакие», и требовалось при каждом удобном случае убедиться в правильности принятого решения или возвращаться к многочисленным развилкам и начинать всё сначала.

В том путешествии ни болота, ни деревеньки бывшего Ковровского уезда на открытой местности нас особенно не заинтересовали. Разве только Лучкино с храмом Архангела Михаила, да справа от дороги, в низине, церковь Спаса Нерукотворного и Казанской Божией Матери села Мордовского (или Ново-Богородского) уже Вязниковского «уезда», из которого родом был известный шуйский фотограф Фёдор Васильевич Никонов (1862–1936). Отсюда и до знаменитого села Холуй князя Дмитрия Михайловича Пожарского, пожалованного ему в 1613 году, – рукой подать.

Меня особенно поражает, что знаменитые иконописные сёла Владимирской губернии Мстёра и Палех образуют на карте географическую вертикаль с этим селом и находятся от него на равном удалении! Что это, если не Божий промысл?
В день посещения село Холуй запомнилось ясным солнцем, тишиной, широкой и полноводной даже в конце лета Тезой. А еще нескладным и шатким без перил плавающим мостом, по центру которого шли две выщербленные накладки по ширине колёс грузовика. По ним при мне умудрился проехать даже мотоцикл с коляской. Как смог я удержать на них свою машину, помнится плохо.

Познакомившись с музеем и отдохнув на берегу Тезы у Александро-Невской часовенки, мы продолжили путешествие по вотчине Пожарских. Миновав несколько деревень и болот, среди которых оказалось даже Эстонское болото, достигли Южи. Этот рабочий поселок увековечили открытками вязниковские мещане братья В. и Н. Сизяковы. От Южи было ещё два раза по столько же до Нижнего Ландеха.

Старший из братьев, Сизяков Владимир Александрович (род. 1874), получил свидетельство о торговле книгами в доме Татаринцева в 1896 году. Николай Сизяков окончил Вязниковское приходское училище. Начиная с 1906 года, он не раз избирался гласным Городской управы, был членом учётного комитета при городском Общественном банке, торговым депутатом, а с 1916 года – членом Городской управы.

В 1901 году братья Сизяковы впервые заказали в Германии серию из трёх открыток с видами Вязников, вызвавшую в городе насмешки, поскольку немецкие печатники набрали фамилию издателей как «Суздкобосхъ». Это братьев не обескуражило, в 1902 году они получают свидетельство на торговлю книгами, канцелярскими принадлежностями и багетом, с 1907 года продолжают издавать открытки. В 1910-х годах в Шуе был открыт книжный магазин Торгового дома «Сизяков и Ко». В 1914 году – в Москве, на углу улиц Варваринская и Солянка, д. 1/39 у Ильинских ворот против Лубянского сквера, где также торговали роликовыми блокнотами и канцелярскими принадлежностями. Мне известны 96 открыток, выпущенных до 1917 года Сизяковыми. С видами Вязников – 78, десять открыток с видами Никологор и восемь с видами Южи.

В той поездке Южа меня не интересовала. Я только и успел приметить известную мне богадельню, большие фабричные корпуса и по возможности не снимал ноги с педали газа. Едущих со мной я просил зорко смотреть по сторонам, поскольку хотел сделать остановку у Смоленского храма, который, как выяснилось, возвышался при выезде из села, что меня озадачило.

Дальнейшая дорога по песчанику показалась бы вовсе унылой, если бы не удивительный мост через небольшую речку Вокша на полпути к селу Мугреево-Никольское. Это была протяжённая металлическая эстакада в виде всё тех же полос по ширине колёс грузового автомобиля, между которыми сделаны редкие поперечные стяжки. Подъём на редкостную мостовую конструкцию, как и спуск с неё, были весьма круты! Я успел испугаться уже после её преодоления. Остаётся надеяться, что сейчас с мостами порядок, и они не столь впечатляют современных путешественников.

Стародубское княжество в XV веке было поделено между сыновьями удельного князя Андрея Федоровича Стародубского: Фёдором Стародубским, Василием Пожарским, Иваном Ряполовским и Давидом Палецким (Палехским). Каждый из сыновей получил прозвище, а затем и фамилию по географическому названию удела. По мнению историков, первоначально один из четырёх, Василий, при разделе получил вотчину недалеко от современной железнодорожной станции Гостюхино, к востоку от Коврова. По легенде, родовое селение у села Осипово было уничтожено пожаром, что и стало причиной появления ветви князей Пожарских-Стародубских. К середине XV века потомки братьев поменялись наделами, и Пожарские стали владельцами большей части южских земель, включая Нижний Ландех.

Следует уразуметь, что на оставшемся пути до Нижнего Ландеха путешественнику придётся встретить три населённых пункта с похожими названиями: на правобережье реки Лух – Мугреево-Никольское, оно же Спасское, и Мугреево-Дмитриевское, оно же Богоявленское. Посёлок Мугреевский находится на противоположном берегу у озера Святое.

У многочисленных сёл Мугреево отдельная история. Некоторое время они были государевыми, и, по одной из версий, за участие в походах Ивана Грозного на Казань были переданы Михаилу Федоровичу Пожарскому Глухому (ум.1587), потомку Юрия Долгорукого и отцу князя, спасителя Отечества Дмитрию Михайловичу Пожарскому (1578–1642). Сегодня историки и краеведы спорят о приоритетах этих сёл, со временем превратившихся в Мугреево-Никольское, или Спасское, и Мугреево-Дмитриевское, или Богоявленское. Они расположены в версте друг от друга по левобережью реки Лух.  При этом одни утверждают, что князь Дмитрий жил и даже мог родиться в Мугрееве-Дмитровском, где сохранились колокольня от церкви Богоявления (1741) с приделом Дмитрия Солунского и церковь Евфимия Суздальского (1779), а село Мугреево-Никольское образовалось позже.

Другие исследователи считают, что основным селом вотчины было Мугреево-Никольское от имени Никольской церкви (1791) в стиле классицизма, служившей, по мнению историков архитектуры, усадебной церковью неких помещиков Голочаровых. Именно в это Мугреево прибыла делегация из Нижнего Новгорода к князю, залечивающему раны, полученные весной 1611 года при неудачной попытке освободить Москву по призыву Прокопия Ляпунова, с просьбой возглавить ополчение, поднятое посадским человеком Козьмой Мининым. Сейчас в Мугрееве-Никольском установлен памятный гранит с надписью: «Мугреевская вотчина Дмитрия Михайловича Пожарского, спасителя Москвы и всей России от польских завоевателей в 1612 году». В качестве дополнительного аргумента приводится второе название села– Спасское, поскольку оно поддерживалось родственниками Дмитрия Пожарского ещё до его рождения и принадлежало Спасо-Евфимиеву монастырю, где князь был погребён. Есть что-то необыкновенно промыслительное в том, что при рождении князь Пожарский был также наречён Козьмой; второе, придворное имя Дмитрий он получил позже.    Многие не без основания утверждают, что залечивать раны князь мог только в Мугрееве у озера Святого, что в шести верстах на противоположном берегу реки Лух. Но проехать сегодня туда можно, только преодолев не менее полутора десятков километров на юг вдоль реки, до моста в посёлке Талицы, чтобы вернуться на десяток километров вдоль левого берега Луха. Первая часть этого пути является излюбленным местом начала путешествия байдарочников по извилистому руслу Луха.  Неторопливый дневной поход от Талиц позволяет доплыть до знаменитого Флорищева монастыря см. книгу «Путешествие в Гороховец».

Ещё при изучении карты маршрута название Мугреево напомнило мне дремучего богатыря с большой бородой, а Талицы представлялись красивым зелёным посёлком с садами вдоль берега речки, по которой в чудесный день под пенье птиц должны бесконечной вереницей бесшумно плыть разноцветные байдарки с туристами. Однако названия обманчивы. Цветущее садами Мугреево не напугало и не показалось дремучим и мрачным.

От Александро-Невской часовни в Холуе мы ехали без остановки и встречных, но, увидев, что в центре Талиц многолюдно, остановились размяться. Выйдя из машины и оглянувшись, я замер, окружённый высокими заборами с колючей проволокой, известными мне с детства деревянными вышками, стоящими перед воротами, греющимися на солнце и пристально вглядывающимися в глаза приезжих, одетыми в форму вертухаями.

Вся эта картина напомнила мне эпизод индигирского детства 1950-х. В те годы в наш небольшой посёлок в устье реки Неры даже в лютый 60-градусный мороз на стройки привозили из лагеря, расположенного за шесть километров от посёлка, на открытых машинах с сидящими отдельно у кабины вооружёнными солдатами с собаками «полосатиков» – заключённых строгого режима. Я каждое утро встречал эти машины по дороге в школу. Мы, мальчишки, выпрашивали или выменивали у солдат-срочников звёздочки или погоны с пилотками, пропадая на вышках. А повзрослев, перекидывали через забор строящейся рядом школы пачки с чаем, получая на следующий день от заключённых искусно сделанные финки, за что доставалось нам и от солдат, и от родителей, и от учителей. Вот такие Талицы получились, с УФСИНовским учреждением какого-то режима! Не говоря ни слова, мы сели в машину и молча продолжили путь до Мугреевского. По дороге вдруг стали встречаться машины и попадаться группы охотников, но мы не обращали на это внимание.

Я не предполагал, что в поселке Мугреевский есть что-либо интересное. Доехали до берега озера, так и не встретив ни души, кроме стаи гусей, пасущихся у одного из домов, а заглушив машину, буквально оглохли от тишины и увидели среди садов старинные постройки, в том числе и храмы с колокольней. При разговоре друг с другом вполголоса, было ощущение, что звуки сразу же куда-то исчезали, чуть достигнув нашего слуха. Говорить не хотелось. Тишина и окружающая красота забирали слова. Мы покорились им, бесшумно продвигаясь по зелёной траве к зеркальной глади озера.

К реальности нас вернули мостки из нержавеющей стали и выгороженная до полусотни метров по бокам заводь. Всё говорило о том, что сооружение сделано профессионально для обучения плаванию. Вода была удивительно прозрачна, устланное крупным песком дно просматривалось далеко вперёд. По берегу озера и от потревоженных нами мостков пошла утихающая рябь. К моему удивлению, один их спутников с загадочным видом поведал, что необычное качественное сооружение принадлежит чуть ли не специальной базе пловцов и спортсменов олимпийского уровня. Стоя на мостике, удалось рассмотреть пейзаж посёлка Мугреевского, на главной из трёх и самой протяжённой Советской улице которого не было замечено ни души.    Обратив внимание на четырёхгранную(!) шатровую колокольню, едва заметную в буйстве яблоневого сада, я не сразу догадался, что это церковь Афанасия Афонского (1840) с пристроенной позже прямоугольной трапезной, а весь утонувший в садах пригорок и есть знаменитая Святоезерская Сенегская (Иверская) пустынь, ныне женский монастырь. Крупный, в три членения по фасаду и арочными окнами, Казанский храм (1907) стоял без крыши и стыдливо прятался, охраняемый стаей ухоженных гусей. Хотя относительно недавно в нём, построенном на пожертвования таинственных для меня шуйских купцов Терентьевых, могли молиться до 750 человек. А на пригорке с названием Грива за шесть столетий до постройки храма Божий старец Филарет поселился в вырытой для себя пещере. К 1385 году на ставшую почитаемой пустынь обратили внимание московские митрополиты, и появился первый деревянный храм Преображения Господня, а через некоторое время и храм Рождества Богородицы. Легенда гласит, что вырытый старцем колодец со временем превратился в чистейшее озеро. Люди об этом не забывали и вплоть до конца XIX века называли это таинственное место Филаретовой пустынью, а озеро Святым. Во время Смуты пустынь могла быть разорена и в последующем восстанавливалась уже другими владельцами Нижнего Ландеха. В тот удивительный августовский день казалось, что до этой заветной цели совсем близко.

Отдалившись от озера по накатанной песчаной дороге, мы вскоре встретили автомобиль, рядом с которым стояли возбуждённые люди с ружьями. Остановившись, спросили дорогу на Нижний Ландех, попутно узнав, что этим днём открылся летне-осенний охотничий сезон на водоплавающую и болотную дичь. Далее мы долго мчались по безлюдной долине и лесной дороге без каких-либо опознавательных знаков, пока не забрезжили на горизонте полуразрушенные чёрные купола, а перед нашей «четвёркой» стали появляться на серой дороге огромные лужи. Мы приближались к пойме реки Ландех. Первые две лужи мы проехали слёту. Для преодоления следующей мне пришлось остаться в машине одному, а через полсотни метров и вовсе остановиться. Приехали.

 Собравшись у машины, мы увидели, что в нашу сторону, полностью перекрывая дорогу, медленно двигается мощный «лэндкрузер» с «блатными» московскими номерами, сверкающий тонированными стёклами. Мы замахали руками. Джип встал практически на середине лужи. Пришлось подходить к нему по воде. Слава Богу, хватило ума взять с собой болотники! Стекло опустилось. В огромной машине, по высоте вдвое выше моей, восседал лощёный хозяин нашего возраста, недовольный остановкой. На мой вопрос, можно ли проехать до Ландеха, усмешливо посмотрев на заляпанную «четвёрку», ответил: «Я проехал, ты – нет!». У меня вырвался дурацкий вопрос: «Почему?» Богатенький усмехнулся и, ничего не ответив, поднял тонированное стекло и так же, не торопясь, проследовал по нашему следу, с лёгкостью и как бы лениво переезжая только что с таким трудом преодолённые нами препятствия, боясь забрызгать своё сокровище. Просить о помощи было, конечно, нелепо и бесполезно.

Внутри меня всё клокотало от обиды и возмущения. Я родился в краях, где оставление в подобной ситуации считалось преступлением. После такой встречи поворачивать назад за триста метров до цели было бы вдвойне обидно. Мы двинулись вперёд, оставив всякую надежду на возможность возвращения. Преодолев по краям просеки несколько водоёмов, на очередном препятствии «четвёрка» чуть сползла в колею, бампер решительно упёрся в стройную трёхметровую березку небольшой толщины. При этом левая половина автомобиля сидела по самый дверной порог в жидкой грязи. Это была катастрофа! Хоть грызи берёзовый ствол. Сломать или вытащить с корнем деревце без помощи лопаты, которой у нас, конечно же, не оказалось, было невозможно. Оставалось только утешить себя знаменитой фразой Герцога в исполнении Леонида Броневого из фильма «Тот самый Мюнхаузен»: «Нет, мы не готовы к войне!».

После безрезультатных попыток хоть как-то исправить положение, мы услышали глухое урчанье трактора, и мои спутники тут же направились на звук. Больше всего я боялся, что трактор может замолчать и найти его в глуши будет невозможно, но спустя двадцать минут показался «вездеход» с маркой ВТЗ, а мои обрадованные друзья, сидя в кабине, показывали путь. Это было сродни чуду!

Из кабины живо выпрыгнул белокурый улыбчивый паренёк. На мой вопрос, откуда он взялся, тот махнул рукой в сторону леса и молвил: «Из Волкова». Оказывается, мы проехали, а точнее с трудом преодолели край деревни, не заметив домов. Было ощущение, что тракторист рад негаданной встрече. Он что-то лепетал, оценивая обстановку, а затем с лёгкостью протащил нас до безопасного места, попросив за свою услугу отлить бензина. От предложенных денег молодой человек отказался. Чем не ангел-хранитель?!

Далее вдоль реки, более напоминающей широкое протяжённое озеро, гордые от победы, добрались мы до Нижнего Ландеха. Дорога от Владимира по неведомому маршруту со всеми остановками и препятствиями заняла более шести часов.

Мы думали, что снова оказались в старой доброй сказке. Но известной с XIV века вотчиной Дмитрия Пожарского, Черкасских, Орлова и Паниных, селом с уникальной историей в тот памятный день, казалось, владели запустение и разруха. Селом, где родились и нашли вечное упокоение знаменитые крепостные братья-изобретатели Герасим, Василий, и Макар Дубинины, построившие в кавказском Моздоке в 1823 году первый в России нефтеперегонный завод по производству керосина (средний из братьев Василий Алексеевич в 1847 году стал почётным академиком Российской Академии наук). Селом с некогда богатейшими промыслами по обработке леса и древесины, где изготовляли всё от телег и саней до киотов и иконостасов, где крестьяне строили каменные дома и практически не занимались сельским хозяйством, имея возможность купить продукты на ярмарках, –над этим селом висели недобрая тишина и пугающая безысходность. Дивные полуразрушенные храмы с сохранёнными в страшные годы иконостасами с великолепной резьбой и живописью словно глухо вздыхали при каждом шаге или порыве ветра. Так впечатлившая нас первое время тишина озера Святого становилась гнетущей и неласковой. 

Два с половиной века назад это было цветущее село. Изначально на месте деревянного храма возвели зимнюю церковь Троицы (1763) с барочными мотивами. Южнее, на уровне алтарной апсиды, появилась колокольня (1775). Через десять лет началось строительство воистину «соборного» летнего храма Рождества Богородицы. Оно продолжалось два десятилетия, до 1805 года. Этот высокий трёхсветный пятиглавый храм особенно величав и запоминается уникальной трёхчастной алтарной частью из гранёных апсид с двумя рядами арочных и круглых окон. К первой трети XIX века с восточной стороны, что весьма необычно, возвели часовню, трёхпролётные ворота и ограду, от которой остались только следы. Со временем между входами храмов построили церковно-приходскую школу.

Возвращались мы через Мыт, Палех и Южу.

Уже на следующий день я делился впечатлениями от поездки с моим давним другом, писателем Зреловым. Леонид Петрович, человек несколько медлительный и внешне не эмоциональный, попыхивая папиросой, ни разу меня не перебил. А затем, после длительной паузы, молвил: «Нижняя скотобойня». Я остолбенел, не понимая. А он продолжил: Нижний Ландех, это нижняя скотобойня означает. А есть еще и верхняя, – чем пригвоздил меня к прозаическим реалиям, лишив поездку всякого романтизма. Такие они, прозаики! А что делать, от реальности не убежишь. Действительно, по словарю Даля, одно из значений ходившего на Владимирщине словечка «ландЕх», или «ландёха», – откормленная, жирная скотина, а в ругательном смысле, прости, Господи, такая же баба. Вот вам и проза жизни! Грустно, если бы не поэзия несравненно красивого места.

Прошло уже 18 лет с той поездки, а впечатления от увиденного ничуть не меркнут. Разве что больше очерчиваются обидой и бессилием перед разрушительным молохом ушедшего окаянного века, в котором пришлось провести большую часть своей жизни с верой в бредовые сказки о всеобщем равенстве за счет тотального разрушения истинной веры и вековых русских традиций.   

Однако на следующий год после нашей поездки на озеро Святое Святоезерскую пустынь стали восстанавливать. И мне приятно было об этом узнать. Если вам захочется посетить те места, то выберите погожий воскресный денёк где-нибудь в сентябре. Вдруг именно в этот день в Нижнем Ландехе праздник гриба! Белого, конечно!

16.07.2020

Далями любуетесь? – услышал я глухой голос. Повернувшись, узнал в вопрошаемом продавца книг. Не прошло и получаса, как просматривал его книги по истории Владимирской губернии, иллюстрированные старинными открытками и развешенные по забору на Георгиевской в файловых папочках. Продавец уже закончил воскресный торг и, как выяснилось, по традиции, подошел к краю смотровой площадки полюбоваться видами.

Весьма странно, но сегодня тихо. Обычно порывы ветра и шумно, сказал он после долгого молчания. Как будто у всех обеденный перерыв и у ветра тоже. Постояв еще немного в тишине с закрытыми глазами, он спросил: А вы часто на Клязьму ходите? До нее просто так не доберешься, только через мост.

Оказалось, что я, проживая во Владимире более 40 лет, бывал на берегу реки в черте города только несколько раз.

Так-то, сделал какой-то вывод собеседник. Река, конечно, не Волга, да и тем более не Лена, где в разлив вода за горизонт уходит, что море. Посчастливилось мне увидел такое чудо. Он припомнил, что даже во время турпохода из реки одного неудачного купальщика спасал. Лена – река быстрая, ледяная и коварная.

Кстати, если позволите, о коварстве. Клязьма тоже коварная, он улыбнулся, и без моего согласия продолжил. Я книгами стал заниматься не только без подготовки, но и за день о том не предполагая. Всему причина – Perestrojka. С тех пор прошло четверть века! Точнее пролетело.

Когда я первый раз в московский репроцентр приехал для заказа цветоделенный пленок, то доброжелательная директриса, посмотрев макет будущей книги, обратилась по имени отчеству с вопросом: А вы кто? После моего ответа – инженер, предостерегла, что издать книгу дело весьма трудное. Но я об этом ничего не знал и посему не обратил на ее слова никакого внимания. Дорогу осилит идущий, и я шел не останавливаясь. Многие удивлялись. Прекрасно помню, как впервые пришел к мастерскую владимирского художника-книжника, в один дух выложил, чем собираюсь заняться. Реакция была молчаливо катастрофическая. Только воспитание присутствующих не позволило им покрутить у виска пальцем. Что, впрочем, было сделано после моего ухода, и я был тут же забыт. Если бы тогда я прислушался и разложил по полочкам что значит издать книгу, то вероятно никогда бы и не стал издателем. Желание и невероятная магия книги превосходили какие-то там неизвестные трудности и без толики сомнения позволяли идти вперед. Тогда у меня еще не родилась пословица: хочешь иметь проблемы в жизни – напиши книгу. Однако хорошая научная школа позволяла решать все задачи.

Ну, нет, у меня всегда все заранее, продолжил рассказчик, предугадывая мои вопросы, все должно быть запланировано изначально. А уж если я чего решил, не сдвинуть, чтобы все по линеечке было – таков у меня характер. Оно ведь как, книга, как и диссертация, они либо есть, либо их нет. И третьего не дано. Бывало, конечно, и спонтанно, напролом, когда пожар или беда какая, когда все миг решает. Но чаще долго запрягаю, быстро езжу. Программу писал и обдумывал долго, несколько месяцев, а зафиксированные планы в виде маршрутов, очередность книг исполняю до сих пор. Материал собирался сразу по всем книгам, в разной степени, опять же авторы в ближние книги подыскивались.  Позже это меня спасло, и программа удержалась, иногда приходилось переходить от книги к книге, меняя планы и темы очерков.

Издание первой книги воплотило в себе все трудности и ошибки, какие только возможно в таких случаях, в том числе обман и поиск в одном из известных столичных газет исчезнувших денег. Это был период многократной блокады типографий всевозможными любителями заработать. Время было такое, как пронесло, не знаю. Не без проблем книга вышла, а чтобы жизнь не казалась столь мрачной, я сразу готовил и другие проекты. Почему, стоя на краю пропасти, я верил в продолжение программы, тоже не ведаю? Но так было. А уже после выхода книги, в которую никто не верил и считал делом немыслимым, появились удесятеренные силы и уверенность.

Как говаривал мой отец, дело прошлое. Более двадцати лет назад это было. Поскольку прежняя технология позволяла неоднократно использовать цветоделенные пленки для иллюстраций, а таковых было множество и стоили они весьма немало, то появилось естественное желание перевести только что изданную книгу о Владимире на английский язык  и переиздать с теми же иллюстрациями. И всего то надо было, что заменить текст, нарисовать новые карты к каждой главе, да обложку со шмуц-титулом «для интуриста» сделать поярче. Сказано – сделано. решение неоспоримо и принято было без сомнений. За все брался уверенно. Что думать, если все уже на бумаге тобой же расписано? Отступать, не наше правило, на Руси, – все караси!

Оставалось только текст перевести, уж чего проще? В этом и была мое легкомыслие. Пришлось проходить лингвистический курс! Типографская краска еще не успела засохнуть на первой книге, а я на кафедру иняза владимирского педа заявился с предложением от порога: «Кто из вас согласен?». Из всего коллектива согласился только невысокий худощавый мужчина с лихой казачьей фамилией. Мы познакомились и ударили по рукам. С этого момента я в течение полугода лишился спокойной жизни. Был ли он занудой? Нет, он был профессионал, и кажущееся занудство продиктовано необходимостью. Его вопросы ставили в тупик: «Храм, это храм или церковь, или это храм в монастыре». Бесконечность вопросов через несколько месяцев стала раздражать, тем более что дел кроме этого было невпроворот. Время остановилось. К тому времени я уже знал, что хуже художников бывают только артисты, хуже артистов – поэты, но оказалось, что бывают еще и переводчики! Надо сказать, что автору русского текста я ничего не сообщал, иначе пришлось бы разбираться с двумя занудами-ботаниками-репеями-умниками. Ведь в те времена я был для них просто инженер-технолог с дипломом кандидата наук, вдруг занявшийся не своим делом. Впрочем, не удивлюсь, если кое-кто продолжает так считать.

Перевод, под авторским псевдонимом – фамилией любимой бабушки переводчика, появился у меня на столе, когда я уже стал сожалеть о начатом невесть когда проекте. Оставалось переделать макет, набрать текст, сделать цветоделенные пленки и ждать возможности издать книгу. Ожидание затянулось на долгие четыре года, пока неожиданно не наступил счастливый миг с обычным для такого вида работ требованием «вынь и положь»! А у меня всегда все в готовности, уверился я и выделил для этой цели время в виде не занятого с утра рабочего дня. Процесс подготовки материала к сдаче в типографию сродни волшебству с бесконечной радостью и некоторым волнением. Я всегда любил это блаженное действо. Передо мной лежал макет, множество папок и пакетиков с материалом. Оставалось только при максимальной сосредоточенности все сверить.

Середина лета, солнечный теплый день. Балкон открыт. Постоянно снуют машины, слышны голоса проходящих пешеходов, поют птицы, я жил напротив парка, ветерок колышет занавеску – улица под моим окном живет. Действо началось, но, как оказалось, день не задался!

Стоя перед столом, я захватил в пакете всю стопку плотных прозрачных пленок, и крепко сжав пальцами вытащил. Но как только я чуть опустил пачку, чтобы положить перед собой, пленки выскользнули и как парашютики плавно поплыли по комнате. Они рассыпались по всей поверхности пола нашей большой комнаты, залетая под стулья, диван и стол. При этом вдруг, все смолкло. Я почувствовал на своем растерянном и недовольном лице ощущение плавного ветерка. Машины с нашей улицы куда-то исчезли, птички перестали щебетать. И только мой возглас, мое ойканье и через мгновение, показавшееся мне вечностью, бурлящее негодование нарушили звенящую тишину.

Я остался стоять, с зажатым между пальцев единственным листиком прозрачной пленки с колонн-титулом «The town on hills», номером страницы 19 в правом верхнем углу и подписью под старинной открыткой «General View of the River Klyazma». От прочтения последнего слова меня бросило в холодный жар, на лбу моментально появилась испарина. Я остолбенел! На всю оставшуюся жизнь я запомнил внутреннюю истерику и за мгновение наяву представил весь ужас и никчемность моей дальнейшей жизни.

В английском варианте названия знаменитой русской реки отсутствовала первая буква алфавита практически любого мало-мальски известного мне языка. По этой причине тихая и плавная красавица река превращалась в резиновый баллон с наконечником для процедуры очищения и промывания. Процедуру, которая всегда вызывает усмешку у того, кому она не достается. Кроме того, это часто унизительная насмешка и даже угроза. При этом величина угрозы пропорциональна величине резинового баллона и часто может достигать под всеобщий хохот и одобрение ведерного объема.

Не слукавлю, если скажу, что по жизни каждый из нас получал из такого приспособления, в прямом и переносном смысле, в виде негодующего или насмешливого словесного обещания. Вот и у меня в руке была пленка с этим словечком на латинице.

До глубокой ночи я, как мог, вычитывал текст. Все пересмотрел и перепроверил, но более ничего худого не нашел. Предполагаемая грамматической ошибкой процедура не удалась. Так что вовремя меня ангел-хранитель крылом задел, да по щечкам ветерком потрепал. Поостерег и урок хороший от самоуверенности преподал, отворотив позор. А мне оставалось только по жизни правильный вывод делать сделать и следовать ему.  

А книга тихо и незаметно все же появилась, а потом так же незаметно исчезла с издательского склада раньше всех других изданий, растворясь в гимназиях и институтских аудиториях. И сейчас ей пользуются школьники и студенты. Хорошая, добрая получилась книга, нужная. А настойчивого и занудного переводчика я с той поры не встречал, но все время с добротой его вспоминаю, мысленно кланяюсь. Работа была прекрасной, включая стихи. Даже тексты соответствовал русской версии чуть ли не построчно. Потому, видимо, и полюбились книга будущим знатокам английского языка. А вот с дальнейшими переводами иллюстраций были изданы еще только две книги. Краеведение не каждому иностранцу под силу, что им наша история?

Что касается нашей реки, то на воде необходимо быть внимательным и осторожным. И всегда начеку! По крайней мере, этим случаем Клязьма меня многому научила. Хоть и говорят, что книга без ошибок не бывает, но ошибка ошибке рознь. Вот такая река у подножия наших городских холмов протекает. Вроде и тихая, но не без «коварства», то ли рыба кусачая, то ли просто река, так она с вымершего финно-угорского языка переводится. Такие вот пироги, закончил рассказчик.

Помолчали, попрощались и разошлись, ритмичное тарахтенье колесиков нагруженной книгами тележки собеседника затихло.

Может действительно наши реки не любит, чтобы их не по-русски величали, подумал я, глядя на небольшие островки Клязьмы, блестящие среди зелени? И вправду, к чему? Каждому имя одно дано, на всю жизнь, пусть даже длинную как у реки. Что его коверкать и приспосабливать? Да еще при этом лишние буквы добавлять! Так ведь не долго и смысл потерять.

А может специально переводчик или тот, кто печатал, ошибку оставил, чтобы таким образом самоуверенного технаря проверить? Хорошо, что он так не думает, я у него во время разговора об этом спросил, остановил я свои рассуждения. А молодец, не попался, оберегаем!

Невесть откуда взявшийся желанный ветерок освежил, и нагоняя тучи стал настойчиво подталкивать меня к дому мимо шумных туристов и бесконечно спешащих автомобилей, к любимой тишине моего рабочего места.

28 февр 2017

Современный город Кольчугино объединил в себе не менее десяти сел и деревень бывшего Юрьев-Польского уезда, и все в городе знают, что проспект Металлургов – это бывшее Васильевское, улица Московская – Давыдково, Ленинский проспект – Зайково и т.д. Самым близким к заводу, давшему жизнь будущему городу, было село Васильевское у реки Белой. Недалеко от нее и купил знатный московский купец Александр Григорьевич Кольчугин бумажную фабрику местного помещика Соловьева. Остальные земли он приобрел у Екатерины Федоровны, вдовы Николая Фотиевича Митькова, одного из пяти сыновей отставного майора Фотия Михайловича Митькова. Как мы уже знаем, Николай владел вместе с братом Михаилом селами Варварино и Васильевское. Он как мог смягчал непростую жизнь больного брата-декабриста Михаила, сосланного в Красноярский край. Последним приютом Николая Фотиевича и его батюшки стал погост у храма Покрова, построенного в 1792 году по заказу Фотия Михайловича Митькова… Но на надгробном камне Николая Фотиевича и в последующих документах купли-продажи земли из фамилии этой ветви рода Митьковых исчезла буква «ь». Вероятной причиной этого было нежелание Екатерины Федоровны быть причастной к роду государственного преступника «Михайло Митькова», осужденного по II разряду под № 39 «списка подозреваемых, коих вины собственным их признанием обнаружены».   

Об истории рабочего поселка с латунным и меднопрокатным заводом, основанного в конце XIX века, написано много. Возможно, что, посетив этот город, вам удастся ознакомиться с музеями при заводах металлургическом

и кабельном. Правда они ведомственные и работают только по прибытии гостей. Но никакой экскурсовод не сравнится по знаниям с влюбленным в свой край краеведом Валерием Ивановичем Ребровым. Искренне преданный своему делу, он прикладывает максимальные усилия к созданию настоящего краеведческого музея при Станции юных туристов недалеко от автовокзала. Уроки краеведения кольчугинских школьников проходят именно там.

Постарайтесь и вы начать изучение города с этого небольшого музея.

Не станем соперничать с человеком, написавшим десятки очерков и книг о родном городе. Расскажем лишь небольшую историю о московских купцах Кольчугиных, чей род много хорошего успел сделать для России за 130 лет жизни в столице.

Кольчугины появились в Москве в 1770 году. Владельцы «небольшого медерасковочного и проволочного завода под Серпуховым», до конца XIX столетия были книгопродавцами, одно время даже в обеих столицах. К третьему поколению ветви Кольчугиных разделились на книготорговцев и заводчиков. Правда, заводчики не чуждались издательской и книгопродавческой деятельности, получая первый купеческий опыт в книжных и букинистических лавках семьи.

Один из Кольчугиных – Алексей Григорьевич (1819–1869), живший у старшего брата, владельца серпуховского завода Григория Григорьевича (1809–1853), не только прошел школу книготорговли, но и закончил Московский университет. После смерти брата Алексей оставил «за собой» завод и книготорговлю, выделив деньги вдове и взяв к себе племянника Александра Григорьевича (1839–1899). Проживали дядя с племянником на Варварке в доме Гурландье.

«Дела у Алексея Григорьевича шли хорошо. Нажив значительный капитал, он женился на сироте, дальней родственнице». В 1859–1862 годах Алексей Григорьевич становится купцом первой гильдии, а к 1862 году эту же гильдию заявляет и племянник Александр. Можно предположить, что капитал у них появился от продажи Серпуховского завода. Вскоре Алексей Григорьевич проживает уже в собственном доме по Кривоколенному переулку между Мясницкой и Покровкой. Причиной столь серьезного поступка, как продажа завода, стало желание Алексея Григорьевича приобрести «казенный железоделательный завод» недалеко от месторождения «Абаканская благодать» на восточной окраине Кузнецкого каменноугольного бассейна, «с условием пустить его в течение трех лет». «Условия были тяжелы и дело велось заочно. Завод к сроку не был пущен, и Алексей Григорьевич разорился». Вскоре купец, действительный член Общества любителей коммерческих знаний умер, – «однако кредитные деньги выполнил сполна».

Эти факты из жизни своего дяди и всей семьи поведала в письме к ученому-филологу Петру Константиновичу Симони сестра Александра, Варвара Григорьевна Кольчугина-Ёлчина. Мы приводим здесь последнюю страницу ее биографического послания потому лишь, что нам удалось найти ее подлинное письмо. Обычно краеведы публикуют список-копию, хранящийся в отделе рукописей Российской государственной библиотеки, выполненную с ведома ученого-филолога П.К. Симони.

Казалось бы, приобретение завода купцом – дело обычное. Но, зная из воспоминаний В.Г. Ёлчиной, что «про Алексея Григорьевича и его проказы» в семье «рассказывали множество анекдотов», можно предположить, что он был способен на авантюрные поступки. Иначе как можно объяснить покупку завода за тысячи верст от Москвы при ведении там дел «заочно»? Но только ли жаждой приключений вызвано такое решение? Дело в том, что в четырехстах верстах к северо-западу от купленного Кольчугиным завода находилась на реке Иня маленькая заимка Кольчугино, «упомянутая в списках Колыванской губернии с 1763 года». А к моменту приобретения в 1865 году Алексеем Григорьевичем завода «незаурядная деревенька» стала центром самого большого месторождения Кузнецкого бассейна – Кольчугинского, с рабочим поселком Кольчугино. «Кольчугинский уголь хорошего качества, чистый, хорошо коксуется, мощность же его пластов от 3 до 20 фунтов, даже и более» – так характеризуется месторождение в энциклопедии конца XIX века. Но тогда следует, что купец знал о месторождении с названием, созвучным фамилии его рода?! Видимо, это одна из главных причин, побудивших его взять на себя обязательства «по казенному заводу». Получается, что в характере Алексея Григорьевича были и романтические настроения, которые в данном случае возобладали. Правда, справиться с поставленной задачей по освоению завода ему так и не удалось. Да и добыча угля на Кольчугинском месторождении началась только через четверть века после попытки Алексея Григорьевича начать разработку «Абаканской благодати». С 1922 года поселок Кольчугино был переименован в поселок Ленино, с 1925 – в Ленинск-Кузнецкий, а месторождение в современных энциклопедиях осторожно называют «Ленинским (бывш. Кольчугинское)». Сегодня только железнодорожная станция на ветке Юрга-Кузнецк в пяти километрах от города напоминает о былом названии, а о московском купце Алексее Григорьевиче Кольчугине здесь ничего не знают.

Но историю «кольчугинского» названия не забыл племянник Александр Григорьевич. Через год после смерти дяди он покупает земли во Владимирской губернии. Близ Киржача заводы стали принадлежать матери Александра и его младшему брату Василию. В селе Васильевском Юрьев-Польского уезда владели меднопрокатным заводом Александр и его мать Наталья Александровна. Первая продукция нового завода была представлена в мае 1871 года на ярмарке уездного Юрьев-Польского.

28 мая 1876 года было организовано «Товарищество латунного и меднопрокатного заводов Кольчугина». И хотя через несколько лет Александр Григорьевич отошел от дел этого завода, но товарищество, рабочий городок, построенная в 1896 году железная дорога в одну колею и созданное в 1916 году акционерное общество были названы в его честь. Шло время. Благозвучное, патриотическое название рабочего поселка, означающее доспехи древнерусского воина, не вызывало у новой власти раздражения. Заводы в Кольчугино получали другие имена. Но в конце 1950-х годов в город металлургов приезжает писатель и поэт Владимир Алексеевич Солоухин. Именно он задал удививший всех вопрос:

«А кто знает, почему называется так ваш город?!»

Закончить рассказ о купцах Кольчугиных хочется необыкновенным совпадением. В сибирское Кольчугино железная дорога тянется из старинного, известного еще с 1701 года, села Кемерово. В Кольчугине Юрьевского уезда железнодорожная станция называлась до революции по фамилии управляющего заводом Келлерово. Воистину удивительно созвучие названий «Кемерово–Келлерово»…

Очерк из книги «Очарование Юрьевского Ополья. Путешествия»